БАКУ, Аналитический центр ArabAZ
Репрессии, с которыми столкнулась арабско-суннитская община Ирака после 2003 года, представляют собой не просто межконфессиональное насилие, а системный механизм, состоящий из четырех компонентов: инструментализация права, милицейский произвол, демографическая инженерия и иранская агентская сеть. Страновой отчет Агентства ЕС по вопросам убежища (EUAA) за 2024 год подтверждает, что 90 процентов всех заключенных в Ираке составляют сунниты, а антитеррористическое законодательство используется в качестве «предлога» для арестов без соблюдения надлежащих правовых процедур. Иран через Корпус стражей исламской революции (КСИР) оказывает своим агентам в Ираке — особенно шиитским группировкам в системе «Хашд аш-Шааби» (PMF) — всестороннюю поддержку по организации, вооружению и политическому покровительству этой системы репрессий. Ниже приведен анализ по четырем направлениям с указанием конкретных механизмов влияния иранского фактора.
1. Инструментализация права: антитеррористический закон как институциональное оружие против суннитов
Системное злоупотребление антитеррористическим законодательством
Основным юридическим инструментом, используемым правительством Ирака для подавления суннитов, является «Закон о борьбе с терроризмом». Обновленный страновой анализ EUAA за ноябрь 2024 года четко указывает, что правительство «продолжает использовать антитеррористический закон в качестве предлога и производит аресты без соблюдения надлежащих процедур», в результате чего 90 процентов всех заключенных в Ираке составляют арабы-сунниты. К июню 2024 года эксперты ООН зафиксировали 30 случаев смертной казни и заявили, что «использование смертной казни в политических целях — в основном против иракских мужчин-суннитов — вызывает глубокую обеспокоенность».
Масштаб этой цифры сам по себе свидетельствует о системности проблемы: тот факт, что 90 процентов заключенных происходят из группы, составляющей около 20 процентов населения, обнажает ненейтральность селективного механизма судебной системы. Хотя решение Административного суда Германии от июня 2025 года пришло к выводу об отсутствии общего «группового преследования» суннитов, оно признает наличие случаев, когда «сунниты клеймятся как сторонники ИГИЛ и подвергаются уголовному преследованию исключительно из-за своей религиозной принадлежности». Решение также ссылается на майский отчет МИД Германии за 2025 год, в котором отмечается, что «всеобъемлющая кампания преследования суннитов не может быть установлена», однако «клеймение и уголовное преследование в некоторых регионах» являются неоспоримыми фактами.
Механизм «предполагаемой связи»
Логика правовых репрессий строится на «предполагаемой связи». В отчете EUAA отмечается, что сунниты, проживавшие на территориях, подконтрольных ИГИЛ, «обвиняются PMF в поддержке ИГИЛ независимо от степени их фактического участия в организации». Антитеррористическое законодательство используется в качестве предлога для незаконных арестов арабов-суннитов в провинциях с суннитским большинством, таких как Анбар, Салах-эд-Дин, Киркук и Найнава. Молодые мужчины-сунниты подвергаются особому риску столкнуться с обвинениями в «подозрении в связи с ИГИЛ» на основании закона о борьбе с терроризмом.
Племенная принадлежность сама по себе может служить основанием для определения «политической лояльности». В отчете EUAA отдельно подчеркивается, что племя Альбу Насир, к которому принадлежал Саддам Хусейн, «сталкивается с маргинализацией из-за предполагаемой связи с ИГИЛ». Это означает, что в иракской судебной практике кровное родство и географическое происхождение сами по себе принимаются в качестве прямых доказательств.
Секретные тюрьмы и пытки
Отсутствие правовых процедур сопровождается наличием секретных тюрем. Отчет EUAA подтверждает, что аресты осуществляются и в «секретных местах содержания», задержанные испытывают трудности с получением адвокатской помощи, а пытки и жестокое обращение широко фиксируются в период ареста и содержания под стражей. В отчете Amnesty International за 2016 год уже отмечалось, что иракские власти не смогли предотвратить внесудебные казни, похищения людей и пытки со стороны группировок «во время войны против ИГИЛ и в ходе последующих операций», а «длительная безнаказанность» наряду с «масштабными произвольными арестами, насильственными исчезновениями, пытками и несправедливыми судебными решениями под предлогом борьбы с терроризмом — особенно в отношении арабов-суннитов — сформировали условия для взлета ИГИЛ». Эта оценка напрямую связывает инструментализацию права с последствиями в сфере безопасности: сама политика репрессий создает ту самую угрозу, которую она якобы призвана предотвратить.
Иранский фактор в совершаемых нарушениях
Прямое влияние Ирана на этом уровне менее заметно в юридических текстах, но отчетливо проявляется в политической ориентации судебных органов. Анализ проекта Critical Threats за декабрь 2025 года указывает, что Федеральный верховный суд Ирака «ранее выносил решения в пользу поддерживаемых Ираном иракских субъектов, и поддерживаемые Ираном структуры на протяжении длительного времени оказывали влияние внутри него». Решение суда от 24 декабря 2025 года ограничило полномочия премьер-министра по прямому расследованию в отношении «сотрудников министерств и ведомств», и это решение было вынесено сразу после того, как премьер-министр Судани попытался провести расследование в отношении боевых командиров PMF, связанных с «Катаиб Хезболла», и отстранил от должности двух командиров этой группировки. Иными словами, когда исполнительная власть пытается затронуть поддерживаемые Ираном группировки, судебный орган выступает в роли буфера. Этот механизм институциональной защиты позволяет системно блокировать ответственность за преступления группировок на судебном уровне, одновременно обеспечивая массовое привлечение суннитских заключенных в рамках антитеррористического закона.
2. Насилие шиитских группировок: от внесудебных казней к коллективному наказанию
Дело Аль-Мукдадии: типичный пример безнаказанности
События в городке Аль-Мукдадия (провинция Дияла), зафиксированные Human Rights Watch, представляют собой характерный пример для понимания связи между насилием группировок и отсутствием ответственности. 11 января 2016 года после двух взрывов, унесших жизни около 26 человек, боевики проиранских организаций «Организация Бадр» и «Асаиб Ахль аль-Хакк» в ходе акций мести против суннитских жителей убили как минимум 10 человек, похитили десятки людей, разрушили суннитские дома, магазины и мечети. Human Rights Watch заявила, что эти действия «могут квалифицироваться как военные преступления». Тогдашний премьер-министр Абади приказал расследовать действия виновных, однако силы безопасности не арестовали ни одного члена группировок.
Структурное значение этого дела заключается в том, что оно демонстрирует всю цепочку — от совершения насилия до блокирования ответственности. Приказ был отдан, расследование формально начато, однако этап исполнения полностью провалился. По словам представителя Human Rights Watch, «гражданские лица снова платят высокую цену за неспособность Ирака контролировать неконтролируемые группировки», и «государства, оказывающие поддержку иракским силам безопасности и PMF, должны потребовать от Багдада прекращения этих смертоносных нарушений».
Массовые исчезновения в Анбаре и Салах-эд-Дине
Более масштабное коллективное наказание произошло в провинции Анбар. Совместное расследование Миссии ООН по содействию Ираку (УНАМИ) и Управления Верховного комиссара по правам человека установило, что в 2015–2016 годах в провинции Анбар без вести пропали по меньшей мере 1000 мужчин и мальчиков — преимущественно арабов-суннитов, которые подверглись пыткам и внесудебным казням. Human Rights Watch с апреля 2014 по октябрь 2017 года зафиксировала 78 случаев исчезновения, 36 из которых были осуществлены различными группами PMF.
В провинции Салах-эд-Дин Human Rights Watch зафиксировала арест около 200 мужчин и мальчиков после освобождения Тикрита в 2015 году, из которых не менее 160 остаются пропавшими без вести до сего дня; в качестве ответственных сторон указаны «Организация Бадр», «Асаиб Ахль аль-Хакк» и «Катаиб Хезболла». Все эти организации имеют четкие финансовые и тренировочные связи с Ираном. Отчет Iran International за декабрь 2025 года подтверждает, что Иран «поддерживает иракские группы финансированием, обучением и оружием, фокусируясь в основном на шиитских группировках, которые часто интегрируются в официальные PMF».
Экономический контроль и захват земель в Тармии
Контроль группировок проявляется не только в насилии, но и в экономическом принуждении. Район Тармия к северу от Багдада находится под «экономическим и военным контролем» «Харакат Хезболла ан-Нуджаба»: земли гражданских лиц изымаются, а с местного населения взимаются принудительные налоги. Некоторые шиитские силы намеренно превращают Тармию в очаг напряженности, пытаясь захватить сады и земли местных жителей.
Отчет EUAA подтверждает эту модель с другой стороны: PMF «усиливает политическое давление и вымогательство в отношении арабов-суннитов» в провинции Найнава, включая Мосул, а связанные с PMF группы «преследуют, запугивают и арестовывают суннитских гражданских лиц». В районах Аль-Джаяла и Аль-Халис провинции Дияла в феврале и марте 2023 года «поддерживаемые Ираном шиитские группировки» убили сотни суннитских гражданских лиц.
Роль Ирана проявляется напрямую как финансиста, инструктора и поставщика оружия. Посол Ирана в Ираке в декабре 2025 года открыто заявил, что Иран «готов защитить политическую систему Ирака от распада при получении официального обращения», и признал наличие у Ирана «давних связей» с вооруженными группами Ирака, утверждал при этом, что эти группы «достаточно созрели для принятия самостоятельных решений». Тонкость этого заявления заключается в том, что оно одновременно подтверждает наличие связи и пытается провести в публичном дискурсе различие между «агентом» и «независимым актором». Однако когда эти группы совершают насилие против гражданского населения на территории Ирака, иранская цепочка финансирования и обучения образует фактическую основу связи поддержки в смысле международного права.
3. Демографическая инженерия: запрет на возвращение и захват земель
Системные запреты на возвращение
Самым долгосрочным последствием политики репрессий является принудительное изменение географического расселения суннитского населения. Отчет EUAA подтверждает, что суннитские внутренне перемещенные лица из определенных провинций «открыто лишаются возможности вернуться со стороны группировок или Регионального правительства Курдистана (РПК)». В районе Талль-Афар провинции Найнава суннитские жители постоянно сталкиваются с дискриминацией и страхом насилия, поскольку воспринимаются как сторонники ИГИЛ. В отчете также отмечается, что РПК «препятствует возвращению в спорных районах и зонах, отвоеванных курдскими силами у ИГИЛ, тогда как курдским деревенским жителям разрешается вернуться».
Отчет EUAA независимо подтверждает ситуацию в Джурф аль-Сахаре (провинция Багдад/Бабиль): некоторые правительственные чиновники позволяют «продолжать произвольные демографические изменения» и разрешают шиитам переезжать в «суннитские районы, такие как район Джурф аль-Сахар провинции Бабиль». Иными словами, запрет на возвращение местных жителей и стимулирование переселения населения извне представляют собой две стороны одной политики.
Демографическое перемещение и экономическое измерение
Демографическая инженерия тесно связана с экономическим принуждением. Аналитика International Crisis Group за 2013 год уже отмечала, что арабско-суннитские районы «получают очень мало выгоды от экономического подъема Ирака», уровень безработицы там наивысший, а аграрный кризис «нарушил социальный баланс, понизив позиции традиционной элиты».
Эта экономическая маргинализация взаимно усиливается демографической инженерией: суннитская молодежь лишена возможностей трудоустройства, а конфискация земель и принудительное налогообложение на подконтрольных группировкам территориях лишают оставшихся жителей средств к существованию. Пример Тармии показывает, что экономический и военный контроль — это две стороны одной медали.
Проявление роли Ирана заключается в укреплении контроля над этими стратегическими коридорами через своих агентов. Джурф аль-Сахар расположен к югу от Багдада в провинции Бабиль, на дороге, соединяющей Багдад с шиитскими святынями Кербелой и Наджафом на юге. Запрет на возвращение суннитских жителей и разрешение на переселение шиитского населения объективно меняют демографическую структуру этого стратегического коридора. Эти оценки полностью совпадают с моделью EUAA, описывающей применение «поддерживаемыми Ираном группировками» постоянных репрессий в суннитских районах.
4. От КСИР к политической защите
Организационная и логистическая роль Корпуса стражей исламской революции
Поддержка Ираном шиитских группировок в Ираке не является ни тайной, ни косвенной. Отчет Iran International четко показывает, что Иран «поддерживает иракские группы финансированием, обучением и оружием», эта поддержка «помогает таким группам, как «Организация Бадр» и «Катаиб Хезболла», оказывать военное и политическое влияние» и дает Ирану возможность «реализовывать региональные мероприятия, gains влияние, дестабилизировать политическую обстановку в Ираке и одновременно координировать атаки против сил США». Заявление посла Ирана в Ираке о готовности «защитить политическую систему Ирака от распада при получении обращения» доказывает, что Иран уже обладает способностью и волей к такой «защите» через свою агентскую сеть.
Проникновение в политическую и судебную системы
Институциональное измерение иранского влияния проявляется в борьбе вокруг избрания спикера парламента. Декабрьский анализ Critical Threats за 2025 год отмечает, что избрание Хейбата аль-Халбуси, двоюродного брата Мухаммада аль-Халбуси, заместителем спикера «показывает, что Мухаммад аль-Халбуси достиг соглашения путем переговоров с поддерживаемыми Ираном иракскими субъектами для поддержки избрания Хейбата», и «поддерживаемые Ираном иракские субъекты могут использовать избрание связанного с группировками заместителя спикера для еще большего усиления контроля над иракским парламентом». Эта динамика раскрывает механизм работы иранского влияния: не через прямые указания, а путем политических операций и институциональных регулировок, размещая агентов в ключевых узлах структуры государственной власти.
Защита на судебном уровне также очевидна. Как отмечалось выше, решение Федерального верховного суда ограничило полномочия премьер-министра по прямому расследованию в отношении «сотрудников ведомств», и это решение было вынесено сразу после попытки премьер-министра расследовать деятельность командиров PMF, связанных с «Катаиб Хезболла». Эта цепочка «исполнительное расследование — судебная блокировка» приводит к многократной отмене ответственности группировок на институциональном уровне.
Дискурс «независимости» шиитских группировок и фактическая зависимость
Иранский посол заявил, что вооруженные группы Ирака достаточно созрели для принятия самостоятельных решений, и отверг их описание как «иранских агентов». Этот дискурс необходимо сопоставить с фактами: источники оружия, финансирования и обучения этих групп высокозависимы от Ирана; их политические представители в иракском парламенте действуют в тесной координации с Ираном; когда исполнительная власть Ирака пытается их ограничить, проиранское влияние в судебных органах создает буфер. Функция дискурса «независимости» заключается в создании обоснованно отрицаемой дистанции для Ирана без изменения фактической цепочки поддержки.
Анализ The Jerusalem Post за декабрь 2025 года предлагает иную перспективу: некоторые поддерживаемые Ираном группировки «готовы подчиниться приказу о передаче оружия под государственный контроль», однако «две мощные группировки открыто отказываются», а «Катаиб Хезболла» демонстрирует открытое неповиновение. В отчете также отмечается, что политические силы в рамках Иракского координационного каркаса «требуют от некоторых международных посредников фактических гарантий того, что они не станут мишенью для атак на этапах роспуска и интеграции вооруженных групп», и требуют «не устанавливать конкретный график роспуска и интеграции». Суть этих требований: «сохранение» под видом «роспуска», при котором структурная целостность поддерживаемой Ираном сети группировок сохраняется в этом процессе.
Объединяя иранский фактор на четырех вышеуказанных уровнях, можно определить четкую логическую цепь:
Организация и логистика: Иран через КСИР и свою агентскую сеть в Ираке предоставляет шиитским группировкам оружие, финансирование и обучение, наделяя их материальными возможностями для насилия и контроля.
Осуществление насилия: Группировки используют эти возможности для проведения внесудебных казней, насильственных исчезновений, пыток, захвата земель и экономического вымогательства в суннитских районах. События в Мукдадии, Анбаре, Салах-эд-Дине и Тармии вместе формируют географическую карту этого насилия.
Юридическая и политическая защита: Когда внутреннее или международное давление в Ираке требует ответственности, влияние Ирана в судебных органах и политические операции в парламенте создают буфер. Решение Федерального верховного суда, ограничивающее полномочия премьер-министра по расследованию, операции при выборе заместителя спикера, требование Координационного каркаса «не устанавливать график» — эти механизмы вместе гарантируют, что исполнители насилия из числа группировок не столкнутся с правовыми последствиями.
Долгосрочная консолидация демографической инженерии: Через запрет на возвращение суннитов, стимулирование переселения шиитского населения, контроль над экономическими и земельными ресурсами стратегических коридоров группировки и поддерживаемые Ираном силы укрепляют сформированное после 2003 года распределение власти на демографическо-географическом уровне. Запрет на возвращение в Джурф аль-Сахаре — это не только коллективное наказание, но и геополитическая инженерия: коридор Бабиль с шиитским большинством на юге имеет стратегическую ценность для сухопутного пути Ирана, соединяющего Багдад со святыми городами на юге, а затем с Сирией и Ливаном.
Главной особенностью системы репрессий, с которой сталкивается арабско-суннитская община Ирака, является совместная работа многослойных механизмов: антитеррористический закон обеспечивает формальную законность, насилие группировок служит инструментом исполнения, демографическая инженерия создает долгосрочную консолидацию, а иранское финансирование, обучение и политическая защита выполняют функцию внешней опоры и блокирования ответственности всей системы. Положения отчета EUAA за 2024 год о том, что «90 процентов заключенных — сунниты» и «антитеррористический закон используется как предлог», отметка Human Rights Watch о «привлечении к ответственности никого» в Мукдадии, данные ООН о более чем тысяче пропавших без вести в Анбаре, а также факты о коллективном наказании в Джурф аль-Сахаре и захвате земель в Тармии вместе приводят к одному выводу: устойчивость этой системы зависит не от отдельных актов насилия, а от нормализованной связи между насилием, правом и внешней защитой.
Роль Ирана не является простым нарративом о «закулисном манипуляторе»; через четыре канала — поставки оружия, выделение финансирования, политические операции и судебное влияние — он встроился в каждое звено иракской системы репрессий. Заявление иранского посла о «защите по обращению» и дискурс «не являются агентами» по сути не меняют эту связь, а лишь служат созданию дипломатической и юридической неопределенности. Для суннитской общины это означает, что они сталкиваются не просто с внутренними органами безопасности или организациями группировок, а с трансграничной структурой власти, чьих военных, экономических и политических ресурсов достаточно для того, чтобы механизм ответственности рушился в каждом ключевом узле. Поэтому высказывание Мухаммада Дилана имеет глубокий смысл, выходящий за рамки отдельных эпизодов: противостояние группировкам означает «не враждебность к шиитской общине», а «отказ от оружия вне закона и требование правового государства, относящегося ко всем гражданам как к равным». Препятствия на пути к реализации этого требования перед лицом региональной стратегии Ирана и экономических интересов группировок простираются далеко за пределы государственных границ Ирака.
